Язык и диалекты российских немцев

Колонисты привезли не единый «немецкий язык», а пёстрое лоскутное одеяло говоров — и из него в колониях выросло нечто новое. Кто понимает язык российских немцев, понимает и их происхождение, и их путь.

На Волге преобладало рейнско-франкское и гессенское ядро, смешанное с пфальцскими и швабскими формами, ведь большинство переселенцев были из Гессена, Рейнской области и Пфальца. У Чёрного моря селились прежде всего юго-западные немцы из Эльзаса, Бадена и Пфальца — об этом напоминают названия сёл, такие как Штрасбург, Ландау или Шпайер. На Кавказе колонии под Тифлисом определяли швабские пиетисты из Вюртемберга. А меннониты говорили на платтдич — нижнепрусском говоре, сложившемся в XVI–XVII веках в дельте Вислы. Так среди российских немцев были представлены все три большие ветви немецкого языка — нижне-, средне- и верхненемецкая.

В «материнских колониях» разные исходные говоры встречались и примерно за полтора столетия выравнивались в новые колониальные диалекты; на Волге чаще всего утверждалась форма с южногессенской основой. Изолированные и без влияния литературного немецкого, эти «языковые острова» сохранили старинные слова, давно исчезнувшие в Германии, — и одновременно вбирали русские слова. Один поволжский немец рассказывал, что был «uf de balnitza» (в больнице) и говорил «mit säll wratsch» (с врачом); позже добавились слова вроде «kolchos» и «selsowet».

Это языковое богатство было собрано как раз вовремя. Георг Дингес, профессор в Саратове и сам поволжский немец, в 1925–1929 годах записал говоры почти во всех материнских колониях — но в 1930 году был арестован и умер в 1932 году в сибирской ссылке; его «Диалектологический атлас немцев Поволжья» вышел лишь в 1997 году, с 285 картами, под редакцией Нины Беренд. Андреас Дульзон обнаружил в одной-единственной колонии смешение примерно из 129 мест происхождения. Сегодня Институт немецкого языка в Мангейме хранит корпус с записями 1959–1989 годов и звуковой архив, а в Марбурге лежат сотни старых опросных листов.

Языковая политика теснила в обратную сторону. Закон об уравнении 1871 года сделал русский язык официальным, с 1891 года русский стал и языком обучения в колонийских школах. Единственным большим встречным движением была Республика немцев Поволжья (1924–1941): там немецкий был языком управления и обучения, с государственным издательством, газетами, театром и вузами. Но за пределами республики немецкие школы были закрыты уже в 1937/38 годах.

Депортация 1941 года затем разорвала языковые сообщества. В спецпоселении немецкий язык вытеснился из труда и публичной жизни в частную сферу; немецкая школа так и не вернулась. Доля советских немцев с немецким родным языком упала с 94,9 процента (1926) до 48,7 процента (1989). Сегодня старые поволжские диалекты почти угасли и звучат лишь у старшего поколения; у переселенцев в Германии островной говор уступает литературному немецкому.

Но одна ветвь живёт дальше — и даже растёт. На платтдич меннонитов сегодня говорят несколько сотен тысяч человек (оценки — примерно от 300 000 до 500 000) в Мексике, Боливии, Парагвае, Канаде и США, тогда как в России и Сибири остаётся лишь несколько тысяч носителей. То, что когда-то возникло на Висле и прошло через украинскую степь, сегодня из всех российско-немецких говоров — тот, у которого есть живое будущее.