Быт и культура в колониях

Кто входил в немецкую колонию на Волге, уже по её планировке видел, что здесь ничто не отдано на волю случая. Сёла закладывались по единому плану: две-три широкие, прямые как стрела главные улицы, пересечённые поперечными переулками через каждые четыре-пять дворов, которые делили село на прямоугольные кварталы. Каждая семья получала свою землю в постоянное пользование как единый, неделимый двор — на Волге поначалу около тридцати десятин, на юге вдвое больше. Двор нельзя было делить между наследниками, и именно эта неделимость с каждым поколением гнала прочь младших сыновей: где земли не хватало, они основывали в степи новые «дочерние колонии».

Хозяйствовали по трёхпольной системе, и колонисты привезли с собой орудия, в окрестных русских хозяйствах тогда почти неизвестные, — железный плуг, косу, деревянную молотилку. Основой была пшеница, среди неё твёрдый сорт «белотурка», годный на продажу; с лучшими сортами и лучшим инвентарём немцы считались производительнее соседей. С 1770-х годов на второе место после пшеницы вышел табак, а через колонистов распространились картофель, горчица и позже подсолнечник. Образцовым местом стала гернгутерская колония Сарепта под Царицыном: отсюда пошли знаменитая горчица и «сарпинка» — лёгкая хлопчатобумажная ткань, которую многие волжские сёла переняли как домашнее ткачество. Мельницы, мукомольное дело и хлебная торговля обогащали иные семьи; во второй половине XIX века волжские колонисты год за годом вывозили на саратовский рынок сотни тысяч тонн зерна.

Свои дела колонисты в значительной мере устраивали сами. Во главе каждого села стоял шульц (форштегер, староста) с двумя-тремя заседателями; избирали его все колонисты, владевшие собственным двором. Над сёлами надзирала Саратовская контора — учреждение, созданное в 1766 году Екатериной II и управлявшее волжскими колониями по округам. Поселенцы составляли особое сословие с широкими привилегиями — самоуправление, немецкий как язык управления в колониях, налоговые льготы, свобода вероисповедания и освобождение от военной службы; в округе их звали попросту «вольными людьми». Этот особый мир кончился с реформой 1871 года, отменившей колонистский статус и подчинившей сёла общей российской администрации; в 1874 году воинская повинность легла и на их сыновей.

В центре каждой колонии стояла церковь. Подавляющее большинство было лютеранами, за ними шли католики, к ним прибавлялись реформаты и меннониты — на Волге около трёх четвертей поселенцев принадлежали к евангелической вере. Ещё манифест-приглашение 1763 года обещал свободу веры и намеренно привлекал меннонитов и юго-западных немецких пиетистов; одни основали в 1765 году миссионерскую колонию Сарепту, другие после 1816 года ушли в Закавказье под Тифлис. В 1832 году закон объединил лютеран всей империи в «Евангелическо-лютеранскую церковь в России» с консисторией в Санкт-Петербурге; для католиков в 1848 году была учреждена Тираспольская епархия с центром в Саратове, которую учредительная булла прямо называла «немецкой диоцезией». Рядом с церковью в селе стояли молитвенный дом и школа, и община во многом определяла, чему и как учат.

Ведь церковь и школу почти нельзя было разделить. Поскольку отдельные учителя и пасторы обходились дорого, рано соединили должность кистера (причётника) с преподаванием — «кистер-учитель» был школьным мастером и церковным служителем в одном лице. Мальчики и девочки посещали церковную школу примерно с семи до пятнадцати лет, чаще всего с октября до Пасхи, и учились чтению, письму, счёту, катехизису, церковным песням и молитвам — прежде всего чтобы быть допущенными к конфирмации. Каким бы скромным ни был уровень, действие его было велико: по переписи 1897 года грамотной была доля немцев много выше средней, тогда как по всей империи читать умел лишь примерно каждый пятый; выше всего образование стояло у меннонитов, в чьих сёлах каждая община сама надзирала за своей школой. О пополнении учительских рядов с 1834 года заботились две центральные школы — в Екатериненштадте и Гримме. Но с концом привилегий началась русификация: в 1891 году русский стал обязательным предметом, а вскоре предписали вести преподавание преимущественно по-русски.

Жизнь семей была богата праздниками, и многие обычаи поселенцы привезли из Гессена и Пфальца. Многодетные дворы с шестью, восемью и более детьми считались обычным делом; первого ребёнка называли по деду и бабке, второго — по родителям, а иная семья вписывала в домашнюю Библию имена четырёх-пяти поколений. В сочельник от дома к дому ходили две фигуры: «пельцникель» — Николай в вывернутом мехом наружу тулупе, с гремящей цепью и розгой, который испытывал детей, и одетое в белое «кристкиндхе» с закрытым лицом, одаривавшее послушных. На Пасху пасхальный заяц прятал яйца, а на Волге и стар и млад играли в «айершуввеле» — катание яиц. На Троицу молодые парни ставили ночью берёзку — «майе» — у ворот девушки, за которой ухаживали, а престольный праздник, на диалекте «керб», справляли, когда полевые работы были окончены.

И за столом происхождение оставалось живым. «Национальным блюдом» считался штрудель — раскатанное дрожжевое тесто, пропаренное над квашеной капустой; к нему — «ривелькухе» с посыпкой из муки, сахара и масла, жаренные в жиру «креппель» и по субботам «тонкие пироги». Особенностью степи был арбуз: выращенный на широких полях, на «баштане», его сок по «котловому способу» уваривали в тёмный, похожий на мёд сироп — «нардек», которым подслащивали и пекли. И пели много. Как богат был этот клад, показывает первый светский песенный сборник, изданный пастором Иоганнесом Эрбесом и учителем Петером Зиннером в 1914 году в Саратове: «Народные песни и детские стишки из волжских колоний» — около 280 песен, стишков и загадок, напечатанных к 150-летию поселения. А то, что всё это — язык, вера, праздник и песня — так хорошо сохранилось за полтора столетия, объясняется уединённостью сёл и тем, что женились почти только между собой: колония была особым миром и берегла то, что принесла с собой.